МАРШРУТКА

 

 

 

  Февральский день солнечный и теплый, впрочем, в Кисловодске климат южный, и февраль — месяц почти весенний. Я выхожу из дома. Мимо с деловитым видом пробегает крупная рыжая дворняга. Она косится на меня карим глазом и трусит дальше.

Я стою на улице, щуря глаза от яркого солнца. Старинные дома центра города, с лепниной на фасадах, крышами, утыканными трубами, в этом освещении показывают все свои потертости и облупленности. Ничего не скроешь. Ничего не скрыть. Я иду по извилистой улочке, спускающейся к горной речке. Она шумит, бурлит, быстрое течение несет мимо валунов городской мусор — то пакет, то тряпку. Я смотрю с моста на грязную речушку, и думаю — интересно, а весь мусор нашего города доплывает до Каспийского моря? Или нет? Куда он девается по пути? От моста крутой подъем в гору. На обочине дороги на солнышке греются кошки. Старое дерево акации возле дома еще безжизненно, черно, и на фоне голубого неба четко виден рисунок его изломанных веток.

Остановка.

  Толпится народ. Подходит маршрутка, идущая на горбольницу, за ней следом — та, что идет на мясокомбинат, подходит номер семнадцатый, имеющий самый душеспасительный маршрут: «Свято-Никольский собор — Крестовоздвиженская церковь» — в промежутке между этими пунктами лежит весь город, следом подходит маршрутка, номера которой я не успеваю заметить, и сажусь в полупустую, желтую машину. Мы трогаемся с места. Мимо проплывает санаторий, когда-то называвшийся «имени ХХ партсъезда», а теперь переименованный в «Жемчужину Кавказа», и заодно отданный в ведение ФСБ. Хорошо бы там работать. В нашем городе рабочих мест мало, и в санатории такого ведомства попасть очень сложно. А там, говорят, и зарплаты выше, и премии.

  Сразу за «Жемчужиной Кавказа» раскинулась галереями из коринфских колонн «Колоннада», выстроенная когда-то к столетию победы в Отечественной Войне 1812 года, сегодня пестреющая россыпью картин местных художников, которые расставляют торговцы с обветренными от постоянной работы воздухе, лицами.

  За Колоннадой высится Крестовая гора, у подножия которой в гроте, за решеткой, сидит каменный Демон, печально гладящий неестественно огромными, миндалевидными, восточными глазами. Он очень напоминает картину Врубеля. Это — единственный в мире памятник Демону. Кисловодчане очень гордятся этим фактом.

Мы поворачиваем от Колоннады.

  На остановке, на противоположной стороне улицы сидит бомж. Он смутно помнит, что когда-то его как-то звали, и где-то он жил, но как и где — вспомнить не может. Он сидит, подставляя яркому солнцу желтую бороду, и что-то внутри него в этот момент закругляется и обретает совершенную форму. Что-то необъяснимое, касающееся самых сокровенных уголков души, где его мама, почему-то с фиолетовым фонарем вокруг глаза, надевает на него клетчатое пальтишко с цигейковым воротником, приговаривая:

— Ну вот, и все, лучше на вокзале будем жить, хлеб есть, воду пить, но зато никто нам не указ. Свобода — лучше всего, не для того воевали, чтобы всякие выродки руки распускали…

Откуда взялся фингал у мамы, что было до этого разговора и что после — он не помнит, да и стоит ли.

  Остановка с сидящим бомжом скрывается из виду, маршрутка объезжает Казачью горку — на ней во время гражданской войны стояла виселица, и там белогвардейцы вешали местных революционных деятелей. Сейчас уже только старожилы это помнят, но ни одно предприятие на этой горке в центре города не идет — ни кафе, которое там было, и быстро пришло в упадок, ни сквер, где должны были бы гулять отдыхающие и жители — все хиреет, закрывается, разрушается. Только суд у подножия Казачьей горки процветает.

  Здание Мирового суда радует глаз новым белым кроношпаном и сияющей вывеской. За окном, забранном решеткой, на первом этаже, ведет заседание неулыбчивая женщина с печальными глазами. Она воспитывает одна двух дочек, как-то незаметно вошедших в «милый» подростковый возраст. С их отцом она развелась пять лет назад, все юридические формальности были соблюдены. Алиментов он за пять лет не заплатил ни копейки. Даже мировой судья не в силах заставить мужчину в нашей стране выполнять свои родительские обязанности. Слушается дело о неуплате алиментов. Истец — Мкртчан Наталья Александровна (фамилия по мужу), ответчик — Мкртчан Арам Гургенович. Истица блистает золотыми украшениями, как новогодняя елка, среди которых выделяется крупный кулон — желтое и белое золото, изображающий ее знак Зодиака — Телец. Кулон ей подарил новый мужчина, живущий с нею уже полгода. Она, конечно рада, что так легко нашла мужика, только вот четырехлетний сынишка боится сожителя как огня. И с чего бы это? Наталья Александровна не очень нуждается в деньгах, она просто хочет что-то доказать бывшему мужу, но что — сформулировать отчетливо не может. Арам Гургенович томится. Природа дала ему такое прекрасное, совершенное тело. Мужчины с гораздо худшими качествами легко находят себе состоятельных женщин. Одному его знакомому рассказывали про армянина, нашедшего себе любовницу — москвичку, бизнес-леди, которая подарила ему машину. «Фольксваген». Он бы тоже так хотел.

Здание суда исчезает из моего поля зрения.

  Следующая остановка — возле строящегося супермаркета. Магазин получил название «Утюг» — за сходную с предметом домашнего обихода форму. Его спроектировал местный архитектор, взявший за заказ баснословную сумму денег. Он богат, воспитан, не молод и любит девушку, перенесшую рак груди. Одной молоченой железы после операции у нее нет, характер ужасный, но сердцу, видимо, не прикажешь. Она, в свою очередь, любит заезжего артиста из Испании, танцора фламенко. Муж-архитектор повел ее на концерт. В конце представления исполнитель национального танца Испании решил доказать, что искусство танца — вне времени, страны и не нуждается в особом умении, надо просто слушать партнера, что свойственно всем женщинам планеты. Он спустился в зал и стал по одной приглашать девушек на сцену, чтобы станцевать с ними несколько тактов. Действительно — у всех получалось. Она была одной из тех, кто вышел на сцену и доказал простоту фламенко. Теперь красивый испанец шлет ей романтичные СМСки на английском, предлагая пластическую операцию по восстановлению удаленной груди в любой клинике Европы за свой счет. Девушка раздумывает, получая огромное удовольствие от происходящего. Архитектор мучается ревностью, но ничего сделать не может.

  На остановке входит женщина-инвалид лет тридцати пяти, с явными последствиями перенесенного в детстве церебрального паралича. Она садится на переднее место, возле двери, долго роется в кармане белой курточки, вынимая мелочь. Когда в ладонь набирается требуемая сумма, она, удовлетворенно хмыкнув, ссыпает монеты в другой карман, аккуратно застегивает его на молнию, и на этом успокаивается. Шофер, наблюдающий за этим процессом в зеркальце, ничего не говорит, потому что слишком хорошо помнит свои страхи все девять месяцев, пока его жена была беременна. Он тогда очень уж сильно закладывал за воротник. После свадьбы почему-то сорвался. Жена забеременела, когда он, после долгого запоя пришел поздно ночью домой и в конце концов выполнил впервые после свадьбы свои супружеские обязанности. Может, все дело было в том, что жениться он хотел на Любе, а она выскочила замуж за Сашку, и он, в отместку, женился быстренько на Верке. Все девять месяцев жена плакала ночами, он вставал с кровати, выходил на балкон, курил. Но все обошлось, родился нормальный мальчишка — три пятьсот, рост — пятьдесят три сантиметра, сейчас уже школу закончил, ПТУ, работает плиточником, все нормально. А ведь могло бы быть и хуже, намного хуже. Мог бы и ковылять сейчас, как эта пассажирка. Бог милостив. Так что оплату с убогой он не требует.

  По улице идет цыганка в длинной черной юбке и мужском поношенном, засаленном на локтях, пиджаке. Курит на ходу «Нашу марку». Что было вчера — не помнит напрочь. Что будет завтра — знает наверняка. Будущее — ее законная область. Про будущее ей известно все. Завтра в это же время она будет точно так же идти по этой улице, курить «Нашу марку», и что было вчера — не помнить напрочь. Прошлое — не ее специальность.

Мимо маршрутки проплывает черный джип «Субару». Он мягко катит по дороге, легко обгоняя машины. За рулем сидит блондинка в огромных, в пол-лица черных очках. Она небрежно поворачивает руль послушной машины, кривя ярко накрашенный рот. Мысли ее заняты растущим курсом доллара. Как бы этим воспользоваться? Лучше всего, конечно, позвонить Давиду Самсоновичу. Но он же, гад, отката потребует, и не только деньгами… А еще говорят: «Бальзаковский возраст», то, да се, никому уже не нужна… ага, кому не надо западает еще как, а вот кому надо… Женщина вздыхает. Да, она уж думала, что все — конец молодости, климакс, однако все вон как повернулось. Мысли ее вдруг переносятся в имение под Невинномысском, в просторный дом среди соснового бора. Там на руках у черноволосой женщины лежит спящий ребенок. Золотые кудри вьются вокруг круглого милого личика. Климакс ее несостоявшийся. Можно было, конечно, по-всякому распорядиться этой жизнью. Будь она обычной бабой, сделала бы аборт, да и думать бы забыла через два дня. Нет же, не захотелось грех на душу брать — больше такого случая не представится все разом окупить — все, что за жизнь напутано — этой жизнью, этим ребенком. Да и нянька уговорила. Была она кришнаиткой, многодетной матерью, воспитательницей для дитя идеальной: доброй, все разрешающей, заботливой, такая вырастит, выпестует, не будет исподтишка щипать или бить. Религия не позволит. И слава Богу, каким бы он ни был! Распятым на кресте сыном плотника или синелицым принцем, играющим на свирели. Какая, к черту, разница! Джип легко обгоняет золотистую «Хонду» казахской сборки. Проспект расстилается широкий, прямой, хочется ехать и ехать, да так и остановить машину только когда колеса утонут в золотистом песке, на который набегают волны.

  На остановке входят две школьницы лет десяти, с ранцами за плечами. Глаза горят, они тихонько по очереди хихикают в кулачки над какими–то шутками, которых не слышали окружающие, это смущает и смешит их еще больше, они переглядываются и прыскают от смеха, наконец позволив ему звучать, хохоча уже без утайки, так, что слезы выступают на глазах. Отсмеявшись, они потихоньку переговариваются. Две головы с одинаковыми прическами — собранными в хвост волосами, стянутыми резинкой. У одной голова светлая, русоволосая, у другой — каштановая, темная, и они сближаются, почти касаясь друг друга. Я замечаю, что одна девочка явно красивее другой. Та, у которой волосы каштановые. У нее карие, необыкновенно живые, глаза, красиво изогнутые брови, которые говорят о своенравном характере, нежный, персиковый цвет лица и пухлые губки смеющегося рта. Другая же выглядит на ее фоне блекло — бледное, безбровое как бывает часто у блондинок, личико с веснушками на носу, но и веснушки какие-то бледные, голубые глаза. Я смотрю на них и думаю, что в этом счастливом возрасте они еще не догадываются о такой разнице, которая тем заметнее от того, что они вместе. Она еще не служит им поводом для соперничества и ссор, но пройдет года два — три, и можно предположить, какие перемены в отношениях их ожидают. А сейчас они обе одинаково очаровательны, непосредственны, любопытны, смотреть на них одно удовольствие. Они вдруг замолкают, исчерпав, видимо, запас веселости, и смотрят в окно.

  Маршрутка поворачивает влево и начинает подъем по крутой улочке. На перекрестке стоит молодой мужчина в давно вышедшем из моды костюме и пыльных башмаках. Он смотрит на дорогу с каким-то отрешенным выражением. Лицо у него могло бы быть приятным, если бы не окладистая, в мелких кудряшках, рыже-каштановая борода лопатой. Это — священник старообрядческой церкви. Он когда-то очень возревновал к идее служения Богу, захотел быть священником, а для этого надо жениться — неженатых не рукополагают. А он, пока учился, как-то об этом условии забыл. Да и до таких ли мелочей тут, когда душа горит священным огнем. Ну, его и женили. Регентша одна с дальнего прихода засиделась в девках до неприличия. Община старообрядцев — очень маленький мирок, там все друг друга знают, практически родственники, выбор невест небогат, как и женихов. А тут такая удача — она — особо замуж не стремящаяся, он — про семейную жизнь не задумывающийся, ну как их не свести до пары! Их и свели, и не беда, что невеста старше жениха на пятнадцать лет, это все пустое — слюбятся, стерпятся, да и брак заключают не для всяких глупостей, а для совместного служения Богу, чтобы помогать друг другу в высоком деле. И стали они жить. Детей не родилось. Жена стала вести светскую жизнь, как и подобает ее статусу — прихожане, клирос, певчие — всех надо приветить, проследить — кто чем дышит, расспросить, чаем напоить, посплетничать. И стали замечать — как кто матушке что не по сердцу скажет, так трех дней не пройдет, как человек этот или под машину попадет, или в больницу с аппендицитом, или сердечным приступом, ну или хотя бы просто споткнется, пока она вслед смотрит и неодобрительно головой качает. А батюшка совсем закис. Прихожане — одни старушки убогие, храм — не храм, а так — избушка, детей нет, жена — ведьма, одно утешение — Богу служит. Для чего, правда, уже не помнит, да и что за глупые вопросы — для чего, для спасения души. Нет, не души, а Души — с большой буквы, словно речь идет о некоей Мировой Душе, Андреевым в «Розе мира» описанной. Но батюшка не знает, кто такой Андреев, матушка ему таких книг ни за что читать не позволит. Так и стоит он на обочине дороги и как-то уже не очень помнит — куда ему надо, зачем?

  По дороге шагом идет гнедой конь, помахивая завязанным в узел хвостом. Горбоносый, смуглый горец едет на коне, глядя вдаль. Здесь ездил его отец, дед, прадед, прапрадед. Тогда и города никакого не существовало, а были только горы, покрытые жесткой травой, да кое-где кривое деревце алычи разнообразило пейзаж, были холодные речки, да источник соленой воды, дающей силы и здоровье.

  Он смотрит куда-то, где небо загораживает ближайшая гора, и знает, что двоюродный брат отгонит сегодня баранов на новое пастбище, ему беспокоиться не о чем, и знает еще, что его сын, внук и правнук будут ехать на коне может арабских, может орловских кровей, по тем же улицам, как и их предки, которые скакали на конях здесь, когда еще и города никакого не существовало.

  Я замечаю идущего по улице невысокого, коренастого мужчину лет пятидесяти. А я ведь его знаю. Слишком хорошо знаю! На нем поношенная куртка, серая кепка, чистые, лицо неприметное, пройдешь мимо — внимания не обратишь, не запомнишь. Глаза с прищуром, от которого уже, как от вредной привычки, не избавится. Это — лучший в городе ювелир. Живет он один в двухэтажном доме, наполненном антикварными часами, картинами и бриллиантами, рассованными по потайным местечкам — за плинтусами, в электрических розетках, под подоконниками. Когда-то была у него жена, да он заподозрил, что она изменяет ему с ее же собственным двоюродным братом. Как это проверить он не знал, да и не стал задумываться — выгнал, развелся. Женился второй раз на женщине, значительно моложе себя, да заподозрил, что та после его смерти приберет к рукам дом, который должен достаться только родным дочкам, а тек же, что она как-то очень ждет этого события, в смысле — его смерти. Проверить это было невозможно — выгнал, развелся. Завел себе любовницу, еще моложе, да заподозрил, что она с ним не по любви, а из-за денег, тем более что она — девушка со своей драматической историей в жизни, одна пятерых детей воспитывает. Деньгами он ей не помогал — проверял из-за денег она с ним или по любви, потому что подозрение было, а вдруг она от него подарков дорогих ждет? Проверить это было невозможно — выгнал. Сейчас завел себе другую — по возрасту ровесницу старшей дочери, вроде все предусмотрел — семьи у нее нет, замужем никогда не была, детей не родила, но закралось подозрение: а вдруг она не по любви с ним, а для того, чтобы родить ребенка, что в ее возрасте уже и естественно. А ну как она его обманет, забеременеет, родит, потом подаст на алименты… Как это доказать, он не знает, но желание выгнать уже появляется. А бриллианты, спрятанные по захоронкам, ждут своего часа, ухмыляются волшебным блеском, словно говорят: «Как ты думаешь, долго ты нас удержишь взаперти?». Тяжело иметь такое богатство, страшно.

  Компания подростков стоит у забора. Все, как один, в черных куртках, в черных штанах и кроссовках. Стоят, переговариваются, кто-то курит, кто-то пьет пиво. За оградой — колледж, в котором они учатся. Сейчас они прогуливают пару по какому-то там предмету, кто бы помнил — по какому. Да и к чему им это все — родители за учебу заплатили, в колледже недобор, преподаватели никого не выгонят. Так и играют в эту учебу, как в игру. Мальчишки, конечно, считают, что проще было бы им сразу выдавать диплом, как только родители оплатят нужную сумму, потому что результат одинаковый — четыре года они простоят тут возле ограды, или где-то у себя на районе — какая разница.

Девочки на заднем сиденье начинают толкать друг друга:

— Смотри, это — Азнаур, он с моим братом дружит, — шепчет кареглазая, и улыбается смущенно и хитро, словно уже сказала подружке какую-то тайну.

Но та не понимает ее эмоций, фыркает пренебрежительно. Повисает пауза. Девочки молчат, вдруг светловолосая внимательно смотрит на подружку, глаза ее опасно сощуриваются, и она произносит:

— А знаешь, тебе очень пойдет челка.

— Челка? — удивляется подруга.

— Да, хочешь, я тебе сегодня ее отрежу, — и заметив ее замешательство, нажимает, — Не бойся, я смогу. Я двоюродной сестре челку подравнивала, хорошо получилось!

Вот оно! А я-то думала, что у них есть еще пару лет безоблачной дружбы, но нынешние дети созревают рано, и я сейчас наблюдаю импульс женской мести. Девочки выскакивают на остановке, оживленно переговариваясь. Я представляю себе эту челку, которую криво отрежет подружка, потом будет долго подравнивать, потом пришедшая с работы мама поведет дочку в ближайшую парикмахерскую, и там мастер будет качать головой, расчесывая каштановые пряди. Мне становится смешно и грустно. Я вспоминаю свою челку, которую мне в летнем лагере так же отрезала подружка, начиналась она примерно с макушки и в нее ушла добрая половина косы, которой так гордилась мама. Самое смешное — я тогда была убеждена, что подружка хотела действительно мне добра, и горячо ее защищала, в ответ на шумное возмущение мамы.

  Маршрутка трогается. И я уже не думаю ни о девочках, ни о челках. Потому что вижу молодую женщину с длинными черными волосами. Одета она экстравагантно — на черной футболке стразами выложен череп, сверху накинута кислотно-розовая кофточка, на руках — яркие пластмассовые браслеты: зеленые, желые, розовые, голубые. Накрашена она тоже броско и довольно вульгарно. Сейчас она думает только о том, как удержать на лице выражение равнодушно-приветливой отстраненности. И чтобы состояние панической тревоги и усталой боли не проявилось наружу. От этого лицо ее немного напоминает маску, и эта безжизненность ощущается окружающими и отталкивает. Вернее отталкивает одних — самых подходящих, которые могли бы поддержать, и привлекает других — которые любят использовать нуждающихся в помощи для своих манипуляций. Молодая женщина давно без работы. У нее большой опыт предыдущих должностей: продавщицы шуб с лотка на рынке, где хозяйка постоянно устраивала новым продавщицам недостачу на пару десятков тысяч; горничной в частной гостинице, где в обязанности входило не только уборка десятка номеров, коридоров и холла за смехотворную зарплату, но и, по возможности, удовлетворение всех, включая самые шокирующие, запросов клиентов; а так же администратора в сауне, которая на деле явилась банальным притоном. Тяжело живется женщине, когда у нее нет мужа, на руках выросшая дочь, нет образования, чтобы устроится на приличную должность. Она злится на родителей, которые не отпустили ее в свое время учиться. Она рано созрела, ее фигура приобрела такие выдающиеся округлости, что стала привлекать нескромные взгляды, когда она шла по улице. Родители ужаснулись — с такими данными у нее есть все шансы скатиться по наклонной плоскости, и приняли решение: «Мы не отпустим тебя учится. В другом городе, без нашего присмотра ты станешь проституткой». И она вышла замуж. В 18 лет. За первого встречного. Он сейчас в Америке. Дочкой не интересуется. Алиментов ни когда не платил, да и какие алименты можно получить из Америки — это же все равно, что с Луны, при нашем-то законодательстве. Потом был другой — красавец, самовлюбленный, патологически заботящийся о себе — он покупал себе самые дорогие гели для бритья, лосьоны, шампуни, гели для душа, дезодоранты. Тщательно следил за уровнем содержимого в бутылочке, чтобы никто на его собственность не посягнул — ни она, ни ее дочка. Она мыла свои роскошные черные волосы шампунем «Крапивный» производства завода СМС (что это за завод и что он на самом деле выпускает — может масла для подшипников, или запчасти для тракторов), города Ставрополь. А бальзам для волос считался непозволительной роскошью. Она терпела. В ее понимании это называлось любовью. Ведь любить — это уступать, а если не будешь уступать, любить перестанут. Как папа с мамой. Все кончилось тем, что он забрал все ее сбережения — семьдесят тысяч и исчез. И она поклялась себе никогда больше никого не любить, а продать себя подороже. Сейчас у нее есть любовник — федеральный судья. Он в два раза старше ее. И на голову ниже ростом. У него отвислое брюшко, морщинистые щеки, всегда тщательно, до синевы, выбритые, взгляд тяжелый из-за мешков под глазами, еще у него маленький член, и с трудом, с большим трудом, возникающая эрекция. Всем желающим иметь себе спонсора-покровителя стоит посмотреть на него. Тогда, может, и желание отпадет. Он панически боится огласки, и того, что его растолстевшая жена узнает об их связи. Поэтому не водит ее никуда — ни в рестораны, ни в развлекательные центры, ни в гостиницы. Жена, конечно, знает. И про нее, и про остальных молоденьких дурочек, надеющихся на заботу, поддержку и щедрость. Молодая женщина с черными волосами идет по улице. Она готова расплакаться. Ей нечем платить за съемную квартиру, и за этот месяц расплатились ее родители-пенсионеры. Сказать, что она очень расстроилась по этому поводу нельзя, даже удовлетворение какое-то злорадное почувствовала — что заслуживают, то и получили — не дали ей выучиться в свое время, стать нормальным человеком — пусть теперь расплачиваются! Сегодня не завтракала — в холодильнике пусто. Дочка приготовила себе яичницу из единственного оставшегося яйца и ушла на курсы парикмахеров. Любовник оплатил эти курсы для дочери, и это была в ее понимании такая значительная сумма, что она больше не решается попросить о чем-то другом. И каждое свидание отсчитывает: «Наверное, мой долг уже уменьшился. Интересно — вполовину или на четверть, или на пару тысяч, а может всего на пятьсот рублей? А сколько стоила бы девочка по вызову? Сколько бы он ей заплатил?». По опыту работы в сауне она знает — сколько, и элементарный подсчет показывает ей, что долг давно оплачен, и уже он ей должен за интимные услуги. Но сделать ничего не может. Выключает телефон и врет ему: «Телефон был старый и сломался…», — в надежде, что он поймет намек и купит ей новый телефон. Новый, дорогой, сенсорный, в красном корпусе… Она так хочет новый телефон, так тщательно его себе представляют, что у нее потеют руки. Но стареющий любовник не понимает намеков.

  Белый пижонский автомобиль подрезает нашу маршрутку, заставляя водителя с силой крутануть руль, и останавливается на обочине. тормозит на обочине. Пассажиров швыряет в салоне, и слышатся возмущенные возгласы. В автомобиле сидит русоволосый, голубоглазый парень с резкими чертами лица и горбинкой на носу. Чеченец. У него бизнес в Москве, жена и дети в трехэтажном замке на окраине Хасавюрта. В городе он по делам, и за два дня, проведенные здесь, ему стало скучно. Черноволосая девушка, идущая по тротуару привлекла его внимание настолько, что он решает попробовать. По всем признакам, известным ему, она не откажет — на ней стоптанные балетки, дешевые летние брюки из «Сэконд хэнда», слишком яркий макияж. Он опускает стекло, выглядывает из машины:

— Девушка! Подскажите пожалуйста, куда можно в вашем городе отвезти такую красавицу!

Молодая женщина подходит к нему. Смотрит в симпатичное лицо, морщится, поняв, что он не русский. Но не уходит. В ее голове молнией проносится мысль: «А вдруг он подарит мне новый телефон?».

Маршрутка едет дальше, и я теряю их из виду.

Нас обгоняет мотоцикл. На нем сидят двое — русоволосый мужчина необыкновенной красоты, и молоденькая девушка с расширенными от избытка адреналина зрачками. Он — известный в городе байкер, помешанный на «железных конях». Их он любит больше всего на свете, холит и лелеет. Еще он очень любит молоденьких девушек, да вот беда — ни одна долго не выдерживает конкуренции с мотоциклами, и они быстро исчезают из его жизни, мелькая, как яркие метеоры в августовском небе. Он зарегистрирован на знаменитом сайте знакомств «Мамба», под ником «Санта Абрамович». Ник обещает многое — эдакий кошерный Дед Мороз, который одарит подарками не хуже знаменитого олигарха. Только это обман чистейшей воды, как и все на сайтах знакомств — никого он не одарит, потому что в карманах свистит ветер, он все время в тяжбах с бывшей женой из-за алиментов на сына — белокурого молчаливого мальчугана, который из всех игрушек предпочитает только машинки, ну и мотоциклы, разумеется. Мотоциклы мама ему покупает редко и в момент покупки, у нее неизменно возникает выражение глубокого отвращения на лице. А Санта, после своего скоропалительного и быстротечного брака, больше в серьезные отношения не вступает. И подружек выбирает помоложе — чтобы как можно меньше было обязательств. На сайте знакомств он познакомился с сорокатрехлетней женщиной. Это было отступление от правил, и он не собирался завязывать с ней никаких отношений, но написал одно сообщение, получил ответ, потом — другое, и втянулся. Слишком это отличается от его жизни, слишком остроумно, вызывающе, и интересно она отвечает. Каждый раз, заходя в интернет, он в первую очередь открывает ее письма, отвечает на них, потом просматривает сообщения девчушек, пестрящие номерами телефонов, выбирает ту, что моложе и симпатичнее, и звонит ей. А сорокатрехлетней подруге изливает душу — кому же ее излить, не этим же свиристелкам. Та ничего не требует, не пытается встретиться, ей тоже нужно кому-то душу изливать — те, с кем она обменивается телефонами, так же, как и его свиристелки, для этого не подходят. Не хватает им чего-то — азарта, бесшабашности, что ли, куража какого-то, от которого любая проблема кажется незначительной и легко решаемой. А вот Санта Абрамович пошутит, напишет ей: «Подруга, да все это ерунда, не парься, скоро мы увидимся — выпьем пивка», — она рассмеется перед монитором, и на душе станет легко. Великая вещь — Интернет!

  Девушка, судорожно вцепившаяся ему в куртку, думает: «Какая я дура! Зачем я на это согласилась! Да он ненормальный!». И обещает себе больше никогда не садиться на мотоцикл к красавцу байкеру, но какая-то часть ее сознания язвительно говорит ей: «Сядешь, еще как сядешь, я же тебя знаю!». Занятая этими внутренними диалогами, она не забывает все теснее прижиматься к мужчине, с которым она только вчера познакомилась в кафе в центре города. Ей пришлось угостить его пивом — потому что он, конечно, расплатился бы с ней за все, что она только пожелала бы, да вот беда — кошелек дома забыл. Но это мелочи, ерунда, главное — он такой красавчик!

Черный блестящий мотоцикл обгоняет еще одну машину, и скрывается из глаз.

Улицы окраин — пыльные этой бесснежной зимой, бетонные грязно-белые дома плывут за окном. Пустырь, на котором из сухой светло-серой земли торчат стебли прошлогодней полыни. Маршрутка тормозит и останавливается. Водитель оборачивает ко мне недовольное усталое лицо:

— Приехали! Конечная, выходить будем?

— Да, обязательно, — поспешно отвечаю я, и выхожу и микроавтобуса.

Передо мной — горный хребет, протянувшийся с запада на восток. Покрытые сероватой травой, округлые спины гор, делают его похожим на стадо динозавров, вышедших на прогулку пощипать травки — безобидных кошмарных громадин. Впрочем, во времена динозавров здесь было море. Я провожу носком сапога по земле. Под ногой перекатываются неровные белые камешки — мел. Спрессованные за миллионы лет останки панцирей ракообразных и раковин моллюсков, которые когда-то плыли в теплой зеленоватой воде мимо меня, стоящей сейчас на остановке.

Водитель курит, открыв переднюю дверь. Смотрит вдаль — на горы, голубое небо над ними, думает о чем-то. Не знаю — о чем. И знать не хочу. С собой бы разобраться. Мне сорок три года. Я работаю в маленьком городе психологом-консультантом, и люди рассказывают мне самые разные истории. У меня пятеро детей, которых я ращу одна. У меня был роман с известным в городе ювелиром. Моя подруга — кришнаитка — нанялась к бизнес-леди растить ее позднего ребенка. А ее бывший муж — прихожанин старообрядческой церкви, знающий все перипетии драматической судьбы ее пастыря. Я зарегистрирована на сайте знакомств «Мамба» под игривым ником «Соня Блюм». Моя соседка сегодня судится с бывшим мужем из-за неуплаты алиментов, очень просила прийти меня как свидетеля, да я не пошла.

— Ну что — так и будете стоять, или все-таки вспомните — куда ехали? — иронизирует водитель.

Наверное, его раздражает мое праздное стояние на пустыре. Это не очень вписывается в его картину мира, где любое действие должно быть осмысленно: приехал от конечной до конечной, покурил, сплюнул, завел мотор, и — опять от конечной до конечной.

— Вспомню, — отвечаю я, и снова лезу в маршрутку, пригибаясь, чтобы не зацепить головой низкую дверь.

— Платите, — злится шофер.

— Конечно! — я достаю из кошелька мятую десятку, отдаю ему.

Интересно, если стоять на вершине Боргустанского хребта, виден оттуда наш пустырь? Виден, наверняка. И уж точно видно желтую божью коровку маршрутки, сейчас поворачивающую и пускающуюся в обратный путь.

 

17 февраля 2009 г. — 23 июля 2011 г.

© 2019 Литературный оверлок