Обитель детских грез и безудержных фантазий

September 28, 2019

 

Роман «Обитель» Захара Прилепина[1] вышел в период моего охлаждения к творчеству этого автора, наступившему после книги «Черная обезьяна». Позже во время выхода «Семи жизней» я попробовал было возобновить интерес: подумал, прочту новые рассказы, заодно и ту, упущенную, книгу прикуплю, но аховый сборник[2] опять же отбил желание напрочь. Не хочу сказать, что ранний ЗП отличался в лучшую сторону, просто я был тогда чутка помоложе. Впрочем, многое было замечено еще тогда: просто прощалось по наивности за некие другие прельщающие качества.

 

***

Первое, на что стоило бы обратить внимание по прочтении, это: почему написанное вполне литературным языком вступление к роману, а также встроенная в текст мистификация в виде дневников одного из персонажей (чекистки Галины), так заметно отличается от всего, что находится ровно между ними, то есть самого романа, абсолютно графоманского и затянутого.

Сразу в голову несутся несколько версий:

  1. В подвале у ЗП сидят, пристегнутые наручниками к батарее, негры. Литературные, разумеется. И что-то пишут они (за похлебку), а что-то сам ЗП.

  2. Дневники чекистки Галины действительно имели место быть, и поэтому ЗП не  смог их испортить, чуть поменяв слова местами.

  3. Объем вступления и дневников значительно уступает объему самого романа, что, собственно, логично и что дает возможность автору более тщательно над ними поработать. А в случае более тщательной работы над «толстым» романом «Обитель», на это ушли бы многие годы. «Обитель» же уже через три года после «Черной обезьяны» вышла готовенькая, чего для создания «эпохальной», «эпической» (какими там еще эпитетами наградили ее) книги, «книги века», конечно же, маловато будет.

Так что остановимся мы на последней версии, потому что для второй «Дневники Галины» все-таки слишком нашпигованы литературными эффектами (вроде катания с горки на иконах и пр.), чтобы сойти за настоящие[3]. В общем, речь ниже пойдет об очередной литературной халтуре. Все, к сожалению, банально, и никакого криминала.

 

  1. Обитель как роман исторический

 

Начав читать «Обитель» невозможно избавиться от навязчивого чувства дежавю: все это со мной уже было. Та же казарма, только теперь не армейская, а арестантская, те же нары, те же портянки расшвырены по углам и так же пованивают. Даже чеченцы и те уже знакомы нам по «Патологиям», «Греху» и прочим. Такое впечатление, что декорации не меняются из романа в роман, что в случае с ЗП и понятно, но в этот раз нам вроде обещали что-то совсем из другой эпохи, нет? А тут даже и диалоги такие же, перемести их в наше время, ничего не поменяется, те же разговоры, те же солдатские шуточки:

«Одумайтесь, — строго сказал Василий Петрович. —… У них тут к тому же растёт замечательная ягода шикша — она же сика, очень полезная, судя по названию.

— Нет, — повторил Артём. — У меня с моей… шикшой всё в порядке».

Конечно, ЗП пытается придать правдивость  декорациям за счет встроенных (с разной степенью умелости) элементов  быта того времени.

«Над кроватью — полочка с книгами: несколько английских романов, Расин, некто Леонов с заложенным неподалёку от начала сочинением «Вор», Достоевский, Мережковский, Блок — которого Артём немедленно схватил…»

То есть автор этим «некто Леонов» как бы дистанцируется от настоящего момента и рисует рассказчика современником описываемых событий. При том что в других местах «взгляд из будущего» никуда не делся:

«— Ты циник, Афанасьев, — сказал Артём уже совсем по-доброму, не без некоторого, признаться, уважения. — Ты мог стать замечательным советским поэтом. Никаким не попутчиком, а самым правоверным».

Это не единственный раз, когда герои говорят так, будто натасканы по истории Соловков и сдавали по ней экзамены, вернее, в этом случае, скорее, по истории литературы. Да, мы теперь знаем, что были тогда в литературе попутчики и не очень (читали статью Троцкого), но мог ли современник тех событий, сидящий в тюрьме, пусть и почитывавший до этого книжки, иметь о попутчиках и «правоверных» такое взвешенное, «отстоявшееся» мнение, будто дело это давно решенное?

 Есть в романе еще казусы, когда картонные герои «Обители» пытаются понять Соловки из будущего, и даже дать свою оценку, звучащую как мысли постфактум:

«Дорожки внутри монастыря были посыпаны песком, повсюду стояли клумбы с розами, присматривать за которыми были определены несколько заключённых. Артём иной раз на разные лады представил себе примерно такой разговор: «На Соловецкой каторге был? Чем занимался? — Редкие сорта роз высаживал! — О, проклятое большевистское иго!»»

Здесь ярко слышится некая, вполне в духе ЗП, апология «красных», которая часто перекликается у него же с – наоборот – компроматом на тех же «красных» - обвинением их.

«— Наши Соловки — странное место! — говорил он. — Это самая странная тюрьма в мире! Более того: мы вот думаем, что мир огромен и удивителен, полон тайн и очарования, ужаса и прелести, но у нас есть некоторые резоны предположить, что вот сегодня, в эти дни, Соловки являются самым необычайным местом, известным человечеству. Ничего не поддаётся объяснению! Вы, Артём, знаете, что зимой на лесоповале здесь однажды оставили за невыполнение урока тридцать человек в лесу — и все они замёрзли?

Помимо того, что персонаж  судит о Соловках в масштабах мирового значения (хотя откуда ему знать, что творится в это самое время в других странах, интернета-то не было?), он еще выступает и апологетом от интеллигенции. Ну, допустим, все это делается для объективности:  в уста разных персонажей вкладываются разные мнения, и все красиво и хорошо, но вот есть же и такие места в книге, где сам автор явно рисует «кровавый совок», не просто вбрасывает какой-то шокирующий факт, а именно сам подкрашивает чекистам клыки, копыта и хвост.

«Артём вспомнил… вслед за жёлтыми кругами появилось лицо чекиста, который черпал красную икру из плошки рукой — и облизывал потом пальцы».

Здесь пока только показывается явно плебейское происхождение борцов с контрой, их невоспитанность – да и чего греха таить – откровенное скотство.

«Он урвал себе краюху хлеба и намазал её маслом слоем чуть не в палец, сверху чёрной икрой, а по ней — красной, засыпал всё зеленью и украсил огурцом. Огурец был покусанный чекистами, но это показалось неважным».

Опустим всю эту фантастику с черной икрой поверх красной, которую лопает заключенный за чужим столом, волнует больше другое: как здоровые отъевшиеся мужики-чекисты не могли справиться с одним единственным огурцом? Они что брали его двумя пальчиками и по очереди кусали, а потом клали обратно на тарелочку? При этом все остальное жрали прямо руками, как звери, а с бедным огурцом всем миром справиться не могли?

Сказочные чекисты, нечего сказать.

«В предбаннике, у самого входа… Артём увидел несколько совсем голых, мокрых и распаренных мужчин, сидевших на лавках. У одного свисала такая длинная мошонка, словно он с детства привязывал к ней грузило и так ходил, привыкая. Второй держал всю свою обильную мотню в руке и то сжимал кулак, то ослаблял — с порога казалось, что он держит там огромную, варёную, волосатую жабу. Третий разливал по стаканам водку, тоже голый, но постыдной частью не видимый за столом и пустыми бутылками. Ещё кто-то ревел и порыкивал в парилке».

Ну, натуральное зверье же, а не люди!

«Вернулись к бане. Внутри раздавались тягостные женские стоны, как будто каждую крыл не мужской человек, а черт с обугленными чёрными яйцами и бычьим раскалённым удом — тонким, длиной в полтора штыка, склизко выползающим откуда-то из глубин живота, полного червей и бурлыкающего смрада».

А вот и те самые «черти красноармейские», о которых я выше и предупреждал. Такое нельзя списать на «объективность», это явное очернение, грязный прием, целью которого является – придать характеру персонажей[4] негативную окраску. А ведь автор вроде как считает себя сторонником левых взглядов; хорош сторонник, чекисты у него зверье неотесанное, а зачем же тогда таких поддерживать? Надо ведь быть конченным извращенцем-садистом, чтобы поддерживать тех, кого ты сам считаешь нелюдями.

Хотя я лично думаю, что дело не в этом, не какой ЗП не психопат, просто хоть левый ты, хоть ультралевый, а надо деньги зарабатывать и надо, чтобы роман, как говорится, вышел в тренды. А для этого в нем, конечно, должна быть лютая антисоветчина, пусть и вперемежку с неуклюжей апологией; тем интересней будет, пусть гадают, пусть считают автора человеком со сложным мировоззрением, хотя сложного-то ничего нет, просто язык раздваивается, как у змеи, что позволяет лизать сразу две задницы, таким образом удовлетворяя одновременно и либеральное либидо, и красно-патриотическое.

Но вернемся к Соловкам по Прилепину, в которых есть несколько мест для дебатов: каморка, где привилегированные заключенные из «белогвардейской сволочи», ведут светские разговоры и пьют чай, а то и винишко, и некое помещение, где начальник лагеря Эйхманис проводит какие-то попойки с оргиями и заодно изрядно витийствует. Причем так, будто через машину времени ему доставили томик Солженицына, и от него он пришел в бешенство.

«— А ещё земляные тюрьмы! — …— Знаешь, как они выглядели? Потолок — это пол крыльца. В потолке щель — для подачи еды. Расстригу Ивана Буяновского посадили в 1722 году — Пётр посадил, — а в 1751-м он всё ещё сидел! Под себя ходил тридцать лет! Крысы отъели ухо! Караульщик пожалел, передал Буяновскому палку — отбиваться от крыс, — так караульщика били плетьми!..

— Проституток заселяем к монахиням, пишут! А как вы хотели? Чтоб монахини отдельно, а бляди отдельно? И ещё отдельно баронессы?

— Почитать россказни про нас, так получается, что здесь одни политические — и все они сидят на жёрдочке на Анзере, — говорил Эйхманис. — А здесь домушники, взломщики, карманники, воры…  А пишут ведь, что здесь сидят и принимают муку крестную лучшие люди России. Ты, Артём, между прочим, знаешь, что чекистов тут сидит больше, чем белогвардейцев? Нет? Так знай! 

— А театр? — Вы видели репертуар нашего театра?... — Здесь половина постановок не могла бы идти на материке. А карикатуры видели в нашем журнале? А симфонический оркестр? — и Эйхманис усмехнулся. — Думаете, я не понимаю, что они дают Рахманинова? Ненавистника советской России и эмигранта?»

Так вот ЗП как бы дает здесь пламенную отповедь Солженицыну, но которого почему-то местами и сам пытается переплюнуть.

«— Неплохо, да? — посмеялся Афанасьев, забираясь к себе. — Шпион, а русского языка не знает. Как же он шпионил-то? Считал, сколько собак в Москве и сколько лошадей? Чтоб понять, долго ли москвичи протянут в случае ещё одной революции?»

«Для нынешней власти, как ни странно, подонки и воры — близкие с точки зрения социальной. А Крапин не может взять в толк: с чего это мерзость общества может быть близкой?»

Неправда знакомая риторика? Это же сейчас принято смеяться над параноиком Сталиным, который в каждом иностранце видел шпиона, а уж про любовь Иосифа Виссарионовича к блатному элементу, это как раз любимая тема Солженицына.

Насчет мест, где герои романа предаются разврату и гласности, я, конечно, обсчитался: совсем забыл про чекистку Галину, доминантную даму в высоких сапогах и мини-юбке[5] с явным садо-мазохическим комплексом, которая, несмотря на всю свою чекистскую спесь, отдается арестанту Артему под первым забором и при первой возможности. В том месте, где, собственно, и произошло соитие, томно закуривая, она и дает периодически историческую справку, будто по щелчку превращаясь в зомби, транслирующего мысли автора.

Вот вам апология СССР от Галины:

«— Все спецы из заключённых, что управляют заводами — кирпичным и прочими, — живут с женщинами: Фёдор разрешил гражданские браки. И ты думаешь, кто-нибудь ценит это, рассказывает на воле? «Я сидел на Соловках, мне дали временную жену, возможность гулять по острову, платили зарплату — мне хватало на то, чтоб покупать в ларьке лучшие папиросы, сладости к чаю и кормить собаку и кота, которые скрашивали мою жизнь в лагере»? Нет, никто про это не говорит! У всех настоящие жёны дома! Но все всё равно обижены!..»

И опять же удивляют масштабы ее мысли[6]:

«…Все, уверена, расписывают свои крестные муки — вся страна уже знает про Соловки, детей Соловками пугают! Зато местные чекисты на Фёдора каждую неделю пишут доносы…»

А вот представитель лагерной интеллигенции рубит правду матку про все грехи советской власти, но ГГ отвечает ему резонным контраргументом.

«— А я бы поведал, да. Или хотя бы перечислил, — прошептал Троянский уверенно и жёстко. — Собачья похлёбка! Каменные мешки! Они стреляют в нас! Они сажают нас в ледяные карцеры!

— …Кто тебя сажал, что ты врёшь, — скривившись, неожиданно перебил его Артём, впервые перейдя на «ты» с Троянским. — Всем хочется рассказать про карцеры, где сами ни разу не сидели, — а про то, что здесь зэка бегают на оперетки, политические шляются по острову, а каэры ходят в цилиндрах и в лакированных башмаках, поедая мармелад, — никто не расскажет».

Иногда под шумок и сам ЗП на правах автора дает документальное резюме:

«В соловецких ларьках, между прочим, время от времени продавалась даже водка, в том числе и заключённым, по 3 рубля 50 копеек за бутылку — но на её покупку требовалось отдельное разрешение, появлялась она редко, уходила по блату, поэтому соловецкие лагерники старались обходиться своими возможностями».

Думаю, для ЗП это было особенно важно, поскольку помимо тренда на антисоветчину, он в каждой новой книге не забывает отрабатывать давно освоенный и близкий душе (русской) тренд на водку. К слову сказать, да, в Соловках ЗП все бухают, даже заключенные; да чего там, заключенные вместе с охраной и бухают.

 

***

Правдивые или нет, а все-таки никакой историчности роману эти справки[7] не придают, как и реализма уркам в исполнении ЗП не придают их детсадовские диалоги, больше напоминающие фильмы наших горе-режиссеров.

«— Ксива, бля, тебя утопить мало, — заругался Афанасьев, без особого, впрочем, задора.

— Да пошёл ты, Афанас. Иди в зубах ему дрын отнеси. Вон как твой дружок вчера.

— Какую, бля, одну, Афанас! — взвился Ксива, чувствуя, как его сила прирастает, а чужая тает. — Все! Все, Афанас! И мой тебе совет: не лезь много в чужие дела! Ты не вор. Ты фраер, хоть и при своих святцах.

 

— Ксива! — крикнул Артём. — Не ссы криво!»