Николай Леушев . Лучший день

September 17, 2019

 

Леушев Николай Геннадьевич родился в 1956 году в селе Яренск Ленского района Архангельской области. Закончил Архангельский медицинский институт, работает врачом-терапевтом в посёлке Урдома родного района. Печатался в журналах «Огни над Бией», «Истоки», альманахе «Земляки», интернет-изданиях «Литкультпривет!», «Великороссъ», «Хохлев».

 

 

 

 

 

 

 

 

 

   Ему снилось что-то хорошее, веселое. Хохотали о чем-то. Даже вроде сам смеялся. Из молодости. Кажется, жена молодая… Белая ночь. Шли по лужам после ливня. В лужах — сбитые с деревьев, пахучие тополиные сережки… Счастье, в общем. Но сквозь это хорошее, радостное все настойчивее и яснее, вторым, третьим слоем в воздушном, постоянно меняющемся пироге сна просачивалось, проявлялось тревожное, даже мрачное…

Еще не проснувшись, досматривая сон, он почувствовал, что настроение будет хмурое, подавленное, и тому есть причина: проблема, большая, может неразрешимая даже. Проблема, которую мозг, охраняя его и его сон, не выпускал из памяти сразу, но какая-то часть мозга (наверно, отвечающая за неприятности, за все плохое) уже включилась, и нейроны-командиры приняли решение: пора! Пора дозированно, порциями, выдавать информацию о проблеме, чтобы подготовить постепенно того, на кого они работают, кого они берегут всю эту жизнь. Берегут, как могут.

Будильник тринькал и тринькал. Шесть. Со Шлагбаума вернулся в два. Заснуть сразу, конечно, не смог. Но часа два поспал. Нормально. Не разбудили, дали поспать (благодарно о девчонках со «скорой»). Берегут. По пустякам не дергают. Молоденькие совсем, а понимают. Жалеют. С теплом. В последнее время он начал замечать, что окружающие стали как-то по-другому, как-то лучше к нему относиться. Нет, и раньше все было хорошо, даже отлично, но теперь как-то особенно — теплее, что ли.

В последние дни спал мало, похудел, себе казался жестче… Хотя вчера, вернее, сегодня уже, на Шлагбауме, когда вернулись, не пробившись туда, где сносили лагерь, чуть не распустил сопли.

Как и всегда, собрались и рванули быстро. И как всегда, стихийно. Несколько десятков машин, большинство – молодежь. Он замешкался на старте, - посчитать - тут же «десятка»распахнула дверцы:

-Геннадьевич! Заглох? Давай снами! С нами!

- Да нет, я сам! Я на своей! Рванул,довольный, следом: молодежь принимает за своего. На трассе наткнулись на кордоны: поперек дороги «форды», «буханки», мигалки, люди в погонах. Много. Натянутые бледные – испуганные лица. Бегающие взгляды, в некоторых паника.Гигантские, пляшущие тени все шли и шли в свете фар по коридору из не заглушенных, злобно урчащих легковушек, жаждущих мчаться дальше. Туда, куда их только что,как разгоряченных боевых коней, безжалостно гнали хозяева. Где, нарушая все законы,идет стройка гигантского мусорного могильника и где сейчас разгоняют лагерь экоактивистов.

Метались по черному ночному небу фантастические огни, нелепой здесь, в глухой тайге полицейской дискотеки. Взгляд его все время натыкался на широкую «пашню» - высокие ровные параллельные бугры– отвалы,стремительно улетающие вдаль. Как будто какой-то сказочный пахарь-великан пропахал здесь с севера на юг и тайгу, и землю. Пашню, на которой даже зимой не лежит снег.По которой пришли на север многие сорные травы, приползли никогда не виданные здесь,на севере, ядовитые змеи гадюки–так греют землю проходящие под ней жилы – трубы газопровода. По ним непрерывно, день и ночь, десятки лет гонят вот эти люди с севера в центр кровь и кислород экономики огромной страны. Нефть и газ.                       

Самые горячие уже хватались за полицейские машины – отодвигать с дороги!

- Не трогать! У нас все по закону! - остановили депутаты.

-Вы должны пропустить! Дороги не закрыты! По какому праву, по какому приказу не пропускаете людей? Здесь жители района, работники «Газпрома». Это их дороги, они их и построили! Мы власть! Едем разбираться, почему сносят лагерь активистов на незаконной стройке полигона в Шиесе?! - Снова депутаты.

Блистали звезды на погонах; срывающимися, дрожащими голосами в ответ визгливые команды, приказы и угрозы. Знакомая шарманка:

«Приказ! Неповиновение! Неподчинение! Преступление!»

-Почему вы не с нами?! Какой приказ? Какое преступление? У нас все законно! Это наша земля! Эти люди живут здесь, работают здесь. Народ! Вы почему не с народом?!

 

Так и стоял, народ... Он как-то растерялся даже… И те, напротив -народ. Пацаны,в форме только… Ни красные, ни белые, одной национальности, одной страны. Один язык. Друг против друга. Враги? Да, враги. Богатые и бедные? Нет. Нищие. И те и эти – нищие.Тогда почему? Нищие по-разному?Точно.Здесь нищие карманом. Там– духом! С той стороны приказ, заведомо преступный, здесь – совесть, долг перед детьми.

 Глянул в глаза, где — пусто, где, кроме денег, — ничего! Понятно стало: они опасны! Да, опасны для самих себя, вернее, для своих же — мелкозвездных. Ни мудрости, ни ума, ни чести и ни совести, — наделают дел! Толкнут в мясорубку! Опасные для государства!

Старики наши сориентировались быстро: «Отбой! Отходим! Закон не нарушаем — черты не переступим! Разворачиваем людей! По ко-о-оням!» Быстро расходились, разбегались по машинам.На ходу он выхватил сцену: незнакомый молоденький гаишник, одной ногой стоя в машине за дверцей, уже с ожившим, обмякшим лицом(все, пронесло, уходят!),сам не чувствуя свою улыбку, не удержался – стал «успокаивать» проходящих,пробегающих, хмурых и еще опасных:

-И вы будете!Живут же люди! Сорокакилометровая зона, а живут!И ничего, живут.Чернобыль.И вы будете жить.

Высокий жилистый мужик, подскочив, резко дернул дверцу:

-Ты! Пацан! Это бабам нашим не скажи,идут вон! Загрызут! Щенок!

Дверка с синей полосой захлопнулась.Он оглянулся: да много женщин, молодых. Эти еще страшнее и опаснее, в глаза им лучше не смотреть. Много чего там есть… И удивленно(в очередной раз) отметил– да, - женское! Женщины – они чувствуют раньше. Беду. Они не отступят и сильнее они. Мужики за ними.Да, все их протестное движение в основном женское! И от этого полегче даже стало.

Досадно было. Как там говорят: мужчины не плачут — мужчины огорчаются? Чуть не «огорчился». Стоял еще на Шлагбауме. Ждал. Пробормотал потом: «Мы проиграли бой — война же не проиграна еще…» Помчался домой. Въехав в лес, в остервенении все жал и жал на сигнал. Плачут мужчины-то, плачут. Женщины, те, конечно, вздохнули с облегчением: все целы вернулись. Слава Богу!

Так, не открывая глаз… и… что сегодня? А, да, лагерь сносят экоактивистов.  Да и суд… Сегодня будет повестка (весть дошла). Суд. Тяжелый день.

«По закону или по совести?!» — все крутилось и крутилось в голове, когда после суда он гнал из райцентра на последний паром. Паром через большую северную реку, что разделила его район на две части. Реку, истоки которой как раз и начинаются там, в бескрайних Архангельских болотах, где и задумана безумная мусорная свалка. Там позади –райцентр, власть, что предала и продала, полиция.Впереди, за рекой – дом. Опаздывал, хотя гнал сто двадцать даже (там, где асфальт, конечно, но в основном вся сотня от райцентра — грунтовка, да пыль еще). Так все же как? По закону или по совести? А что бы сейчас сказал мне он?..                                                              -По закону и по приказу! — бойко так всегда отвечают те, кто в форме. По приказу — значит по закону! Для них. Все просто – для них. И когда спрашивают их грозно, орут им прямо в рожу: «А если приказ преступен?! Тогда-то как?!»

Делают вид, что не понимают. Бубнят одно: «Приказ».И молодежь эта, мелкозвездная, у которой — ипотеки. Понимают, в чем участвуют. И те, в погонах с крупными звездами – по две, по три. Те сразу поняли, видно по глазам. Взяли на лапу — а теперь «по приказу». Назад для них дороги нет. Много чего уже наделали–по приказу. В тесной любовно-финансовой спайке с «черными».

Про черных в форме–чоповцев – не хочется и думать. Там ни по закону, ни по понятиям… да нет, не зэковским —звериным!И что бы ОН-то сказал?

«Конечно, сынок – по совести. Поступай по совести, по-людски – всегда выйдет по закону».

Папа…

 

…Сигналил! Дергал дальний свет! Бесполезно. Паром уже почти на середине реки разворачивался кормой. Оторвавшись от левого борта, ловко осуществляя маневр – разворот, – белый катер мягко прилепился к другому правому борту подруги-баржи. При этом корма ее стала носом. Моторист газанул, наверно: из трубы рванул дымок.«Парочка» стала быстро удаляться по течению к тому берегу. И вот исчезла почти. Широко. Разлив. Весна. Опоздал.

Вышел из машины – опускалось солнце. Длинные тени падали на блестящую, черную здесь, под высоким берегом, воду, очень быструю, зеркальную и почти везде гладкую, казавшуюся от этого тяжелой, маслянистой и густой. Но в одном месте, метрах в пятидесяти от берега, вода время от времени сама по себе начинала вдруг рябиться, вскипать, - появлялись буруны, завихрения, клокотание. Кипение. А потом — большие волны поперек реки.

Было понятно, что там, глубоко-глубоко, где всегда темно, даже черно и страшно, идет какая-то неведомая, тайная, большая и тяжелая работа. Какие-то могучие силы поднимают со дна всю эту густую толщу, все эти тонны воды, поднимают мощно и перекручивают и перемалывают ее, вышвыривая мусор, бревна, мелкие камни, валуны, кубометры песка и грязи. Грязи. Да, больше грязи… И с остервенением отбрасывают ее подальше!

 С трудом оторвавшись от завораживающего зрелища, он пошел по берегу. Там, за рекой, где непроходимые леса и болота с севера на юг, прорезали нити нефте- и газопроводов, его поселок. Там – его работа. Там пролетела жизнь… Еще дальше на север, в тридцати километрах по газопроводу, на заброшенной железнодорожной станции, уже много месяцев, плотно закрытая на полицейские кордоны, - его боль.

Вокруг бешено орали кулики, почти соловьями заливались на слух какие-то, наверно, очень маленькие птички. Что-то летающее шуршало, хлопало в воздухе. Рявкало, крякало, ухало, чирикало в кустах – в лесу. Вся эта дикая какофония без спросу сразу полезла в уши, в голову, куда-то в грудь – под горло! И немедленно, опять же на генетическом уровне начала… От неожиданности он сразу не нашел в себе слова, но тут же удивленно и почти радостно — родное! Лечить! Да, начала лечить! Душу… Замер с открытым ртом, тупо уставившись в землю.

Сзади задребезжала машина. Захлопали дверцы. «Буханка». Старая. Грязная. Синяя. С кряхтеньем, охами повыпрыгивали, по виду – лесники. Молодые. Понесло табачным дымом. Сразу громко, весело заговорили, пересмеиваясь: «киберджеки… КамАЗы… вывозка…». Лесники. Незнакомые, не наши. Может, коми?

— Паром? Наверно, будет. Будет, будет!

Уважительно здороваясь:

— Перевезем, конечно, перевезем!

Один, помоложе:

— А это вы с мегафоном выступали? Я видел…

— Да, я… А вы, что, ездите туда?

— Да нет… Некогда…

— Понятно…

Помолчали.

Отошел – не мешать… Разговоры сразу продолжились:

— Да Пашке отдадут новый КамАЗ-то, конечно — Пашке! Пашет как бешеный, жена родила только что, — папаша! Еп-тать!

И еще что-то про бешеного молодого папашу, и сразу дикий хохот. Слушать не стал, пошел к машине, не мешать…

Солнце чем ниже, тем ярче, багровее окрашивало запад. На востоке, там, откуда он приехал, где родное село, темнело, небо. Из ярко-синего превращалось в зеленое; цвета сгущались, становились сочными, глубокими. Там детство, юность. Там суд…

Сначала в полицию, по повестке. «Статья не указана. Бери 51-ю Конституции! Отказывайся давать показания, если не будет адвоката», — напутствовали дома. Так, паспорт, очки. Прислушался к себе — нет, страху никакого! Удивительно! Всегда в душе считал себя робким. Просто как будто нужно пройти процедуру, неприятную, может болезненную, но неотвратимую. Захлопнул дверцу.

— Никола-а-ай Геннадьевич!

Три женщины, плакаты: «Требуем прекратить преследование!» Немолодые, симпатичные, незнакомые.

— Мы слышали: вас арестовали, прямо с приема забрали!

— Да нет, нет! — Ближе: даже красивые, напряженные. Еще бы — рядом начальник полиции! То-от еще начальник! Но глаза горят: смелые!

- Вы это что? Вы ко мне?.. — дрогнувшим голосом, непроизвольно, хотя уже сразу понял: его, его защищать пришли! — Эт-то-о… за меня, что ли?! Запнулся на полуслове.

— Да! Да мы всех поднимем!

— Милые вы мои, хорошие… Смелые! Спасибо вам, дорогие, спасибо! — Обнялись. — Идите, идите! Не надо за меня рисковать! Спасибо! Спасибо!

Как здорово! А день-то сегодня, оказывается, солнечный!

Встретила молодая красивая адвокатша. Зашли в здание.

Подчеркнуто корректно в кабинете уполномоченных им зачитали заявления от начальника, участковых, протокола: «Двадцать пятого мая на станции Шиес Архангельской области, перед жилым комплексом ООО «Гарант безопасности» организовал и провел несанкционированный митинг, с мегафоном… группа лиц числом…от имени народа объявил стройку закрытой… призывал к разборке забора… также в рупор призывал… Таким образом, нарушил… Статья, предусматривающая…

— Вот посмотрите видео с вашим выступлением, — старший уполномоченный. В гражданке, молодой, высокий. Подал смартфон.

За долгие годы работы с большим количеством людей он научился мгновенно – по первому мимолетному взгляду на себя – определять настрой собеседника, его отношение к себе. Ошибался редко. Что здесь? Агрессия — нет, неприязнь — нет, равнодушно-мстительное «так тебе и надо?» — нет…

Тут удивительное – явно уважительное. Не соболезнование, не жалость, нет. Четко — уважение.

Молодец! Молодой. Из наших, наверно, из северных!

Сегодня на 17:30 назначен суд. Межрайонный. Ого, не мировой даже! Статья не та?

И быстро как! Почти приятно: никакой волокиты. Не то, что там, на Объекте, где он был свидетелем, когда «группа лиц, в количестве ста тринадцати (!) человек напала на группу граждан в количестве сорок, причинив тяжкие телесные повреждения». Как это официально-то? ОПГ? И никто не задержан! И не пытались даже.

— Вот вы, с рупором. В красной куртке, — уполномоченная, подавая листок.

Ксерокопия фото. («Я-я! Ну и как ты себе? Хор-р-о-ош! Староват только. Годками пятью бы пораньше. Это митинг на Шиесе, где я им, чопикам, - про деда Василия, про его бешено ревущие во мне гены».)Врач по профессии, человек не злой – да нет, не так!.. Совсем мягкий, какой-то размягченный даже к старости, к своим шестидесяти двум…