Книгу открыть, как банку тушенки солдатской…

«Сначала быстро, пару очередей, — “Тыг-дыг-дыг, тыг-дыг-дыг…”, — потом вдруг сбавив ритм — “Тыг-тыг… Тыг-тыг… Тыг…”, — а затем совсем уже медленно, из последних сил: “Тыг… Т-т-ты-ы-ы-ыг…”— и брык, бай…»

Что это за хуйню я прочитал? Перед вами яркий пример современной российской литературы

 

 – новый роман Захара Прилепина.

Собственно, это и не роман никакой, а, скорее, мемуары, с той лишь разницей, что обычно мемуары пишутся спустя большее время и охватывают длительный период, а у Захара все и сразу – по горячим следам. Хотя в предисловии он зарекается, что сразу писать не хотел, думал, все отлежиться, отелиться, и тогда уже он засядет за романище, ну, или за мемуарище, но не утерпел и как сам пафосно выразился «Книжка сама рассказалась, едва перо обмакнул в чернильницу». Перо – в чернильницу! Но дальше – больше, автор без малейшего стеснения сравнивает себя с хирургом, которому делают операцию, а он ею руководит. Это вместе с репликой на обложке: «Кто-то романы сочиняет, а я там живу», завершает образ зарвавшегося честолюбца-борзописца. Можно и не читая книгу, уже точно сказать, что в ней будет много «Я» с большой буквы. Я такой, я сякой. И много кокетства и инфантильного, голливудского пафоса из боевиков:

«Командир, погиб, дедушка?» - «Мы все погибли, я тоже погиб».

Или:

«Вы пьете воду на кухне, а я еду на войну».

С первых строчек мы видим уже знакомый нам – образ брутального, независимого, человека, который всегда «над» – над другими. Все тот же брутальный парень, который много пьет и мало ест, и почти не пьянеет. Неизыблемое прилепинское пацанство, полное горячей водкой. Кстати, тренд на водку Прилепин давно освоил и воздел на знамя своего наступления по всем фронтам. Даже кульминация в бессюжетной этой книжке выражается в том, что пить начинают даже те, кто до этого каплю в рот брать зарекался, а в развязке, наоборот, уже и водка в рот не лезет, так все опротивело.

Но как так? Ведь из ничего романов не бывает? Где сюжет, где художественность? Но на примере Захара Прилепина, мы видим, как «литература» возникает из ничего. Из каких-то мелочных зарисовок по поводу того, что главного героя взбесило, что солдат на его приветствие ответил лишь кивком, или как люди из его личной охранны с кем-то в очередной раз буровят. Из нелепых метафор, которые написаны лишь для того, чтоб что-то написать украшающее эту откровенную публицистику. Из ненужных уточнений: какой рэпер там у них в машине играл. Из цитат из песен этих самых рэперов, которые Захар пихает, считая это уместным, но впечатление создается, что пишет все это подросток – со второго курса филологического. Из целой страницы с перечислением всего, что играло в машине, пока он ехал из Москвы в Донецк. Из растянутых предложений, по принципу одно предложение – одна строчка. Даже если предложение с двумя словами: «Ебать, мужики». Или: «Ну, всё, пиздец».

Из пересказывания баек, которые сами по себе может и интересны, и рассказы про друзей-сослуживцев: Шамана, Злого и прочих – тоже хороши, в них есть любовь к тем, о ком повествуют, такая даже мужская, теплая… Только где во всем этом роман? Все эти замечательные персонажи просто подвешаны в воздухе, это портреты на торчащей среди развалин от разрушенного дома стене. И все их назначение сводится, видимо, чтоб сказать:

«Родятся такие на свет, чтоб меня разочарование раньше времени не прибило».

Будет немножко вырвано из контекста, но оцените такие фразы:

«Это был сценарий, написанный неизвестным мне сценаристом».

Сколько смысловой нагрузки несет в себе это строка.

Или вот:

«…внутри никто не живёт, птенец убежал, не подышишь на его жёлтую пшеничную спинку, не отразишься в мизерном испуганном глазке».

Прямо лучшие образцы женской прозы. Особенно, пшеничная спинка птенца.

Или такие дурацкие фразы:

«…улыбается не то чтоб на одну сторону лица, а на, скажем так, полторы стороны…»

И чуть далее еще хлеще: «получил ответный взмах руки, улыбку на три четверти небритого удивительного лица с прищуренным собачьим взглядом».

Или:

«Помидоры безропотно распадались на разнеженные части»

Роптать помидоры, конечно, не могут, но звучит хорошо, даже можно было похвалить, если бы сразу же за этим не ожидал нас новый пассаж:

«Водка возникла и смотрела на стол недвижимым, змеиным, ледяным приглядом…»

Как водка могла куда-то там смотреть? Чем? Каким таким приглядом?

«Когда Батя вошёл, с ласковым подвизгиванием на стол выкатывались последние, только что вымытые и даже протёртые белым полотенцем, легкомысленные тарелки — ароматные, как из бани».

Звон и визг не очень-то похожи, тарелки же не свиньи, чтобы повизгивать? И ароматные как из бани, это как? Когда мужики с бабами, потные, из бани вываливают, это я могу представить аромат, а чем тарелки могут пахнуть?

Зачем горбатого лепить? Писал бы ровно свои эти мемуары, кто мешает-то? Кто заставляет корчить из себя писателя?

«Я отплыл в себя и смотрел на дочерей». Это что-то из фильма «На игле», да? Когда герой на героине в ковер проваливается, только здесь вместо герыча водяра.

«Откуда-то из-под её платья послышался странный вкус: как рукоятка велосипеда пахнет, на котором долго, летом, едешь, — только живое в этом было, только юность».

То есть из-под платья ее пахло какой-то тертой потной резиной? Это охуительный комплимент, надо сказать, надеюсь прототип персонажа с табуретки не ебнется при прочтении.

«В первые ряды не встраивался, шёл поодаль.

Место выбрала вдова: донецкие просторы и медленное, как комок под кадыком, солнце».

Посмотрите на свой кадык в зеркало и попробуйте его сравнить с солнцем.

***

Все это можно было бы простить, если бы Захер, то есть, простите, Захар, был автор начинающий, но ведь это у нас считается маститый, зачерствелый такой, кондовый уже писатель. И все эти указание на его неказистый стиль были сделаны уже давным-давно, еще в 2007 году, в статье его земляка Кирилла Ладыгина - «Да никако ты писака!».

Кстати, эту (миновав многие другие, не менее злые) статью Захар сам же опубликовал у себя на сайте, как такую прививку читателям, мол, я в курсе своих минусов, все знаю, в дополнительных комментариях не нуждаюсь, писать буду как писал, а вы, суки, хавать будете, облизываться и еще просить.

Из последних – вышла на новый роман рецензия и Галины Юзефович. Это Галина хвалит всю хуйню, ну, просто любая параша у нее не параша; но тоже может, когда хочет, и вот про Прилепина накатала «честную» рецензию, выделила все его личные недостатки добровольно представленные им в своей книге, но не сказала ничего про все вот это безобразие ни слова, а, наоборот, даже комплиментарно и извинительно назвала литературное дарование Захара ярким и бесспорным.

Собственно, не удивительно, что Захар не хочет меняться, ведь он почти святой человек, его самомнению есть примеры в собственной книжке, где он не стесняется сам себя ежестранично облизывать. То он сетует на то, что пограничники его не узнают, и объясняет это их чуждостью высокому искусству. То есть это его писанина – высокое искусство? То он называет себя человеком-праздником, мол, где он не появится, везде праздник людям несет. В одном месте наделяет себя практически богоизбранностью, говоря, что у него есть сорок тысяч ручных ангелов. В другом – свое знакомство с Эмиром Кустурицей описывает так: встречаются две глыбы, две эпохи, две судьбы. Ну, Кустурица, допустим, глыба, с этим не каждый поспорит, а в чем Захар-то глыба? Да еще и эпоха. Его писательскому стажу и пятнадцати лет нет, а уже целая эпоха. Конечно, были гении и за десяток крутануться, сделать успевали столько, что на целую эпоху хватило, но это явно не про Прилепина.

Так что можно было бы поскромней быть, а то по описаниям выходит, что жил там, в Донецке, Захар, как у Христа за пазухой. С личной охранной, которая не только сопровождала его везде и сторожила, но и по первому приказу накрывала на стол и тащило бухло. Например: «…на участке была хозяйская баня, всегда открытая на случай если я измажусь; мы сели там. Злой тут же притащил нам с Батей донецкого пива и астраханской воблы».

Или:

«В его доме вдруг выяснилось, что у него нет пива, — а мы хотели именно пива; я позвонил своим, они притащили россыпь разливных «полторашек»; разлили, выпили, он вспомнил, что вобла была вкусная — а всю оставили в бане; я позвонил — и бегом доставили рыбу; и теперь у нас имелось всё.

И в скобочках:

(Ну, правда, это ж забавно — как из моего домика таскали президенту разливное и воблу; если вы знаете ещё одну такую страну — то скажите, я запишу в книжечку, каждую букву названия в отдельную клеточку, чтоб разборчиво.)»

Если у вас при прочтении возникнет ощущение, что Захар охуивает от того, какая у него чудесная жизнь, и нам это транслирует, то это не ощущение, это и правда так.

Но чему удивляться и чего ждать от человека, которого по его собственному выражению «прижимала к груди вся русская аристократия». Это из описания им Михалкова:

«…Впервые он позвонил мне лет десять назад. На телефоне высветился неизвестный номер: «Привет, это…» — и он назвал свою фамилию: лёгкую, ловкую, ассоциирующуюся сразу со всем его обликом, со всей его жизнью; в фамилии умещались и слышались сразу — и его блистательная сановность, и его хохоток, и мягкость, и хватка, и барская, скорей, очаровательная, при подобающем, а иногда не вполне подобающем случае хамоватость, и словно бы щекотка, которая неизменно и незримо чуть смешила его в любых ситуациях, и хук слева, которым он, невзирая на чины и положение, мог усадить, развалить всякого, пошедшего на него лоб в лоб, и меха его шуб, и альковное что-то, и церковное».

До конца я этот панегирик не осилю, но там много всего еще такого, а главное это пишет про государственного сановника человек, не упускающий случая похвастаться своей нацбольской молодостью и на ней, в общем-то, и выехавший в люди (цитата):

«Луганских я мало знал; а костяк батальона был нацбольский — нацболов знал получше, я сам был в молодости хулиган, нацбол, размахивал красным знаменем и кричал «Смерть буржуям!».

И в скобочках дурацкое пояснение:

«(Буржуи делали вид, что не слышат команды; не умирали. Нацболов сажали за решётку и при смутных обстоятельствах умертвляли куда чаще.)»

Как вообще можно считать себе революционером, носителем левых идей, если в твоем семейном бюджете строка «штрафы» «заложена как обязательная, наравне с детским питанием, квартплатой и тёплыми носками для всех».

Впрочем, переходя на охранительные позиции, Прилепин от революционного прошлого все больше открещивается, вот, и с Лимоновым порешал расстаться:

«Старику Эду более всего пошло бы теперь обратиться в доброго, как Серафим Саровский, дедушку: раскрывать руки, чтоб птицы на них садились, всех жалеть, тихо улыбаться — он ведь иногда улыбался, он умел. Он был, в сущности, по-настоящему добрым человеком.

А он всё не хотел обращаться в дедушку Серафима, он хотел обратиться в Савонаролу: призывать бури и камнепады, — и чтоб они случались, — а он, стоя посреди площади, взмыв руки, кричал что-то, неслышное за грохотом камней и ветра.

А он не был Савонаролой».

Самое смешное, что незадолго до этого, Лимонов написал в ЖЖ обличительный пост про Захара и Быкова, в котором обоих обозвал Савонаролами, Захара – Савонаролой патриотизма, а Быкова – Савонаролой либерализма. Надо немного знать, о ком речь, чтобы понять степень нанесенной обиды, но Захар ничего умнее не придумал, как с помощью того же примера обвинить Лимонова в том, что он, Лимонов, всегда Савонаролой быть хотел, но им никогда не был.

Цирк и абсурд. Представляете, дебаты: один кричит – ты дурак, ты Савонорола, а другой кричит – нет, ты дурак, никогда тебе не быть Савоноролой. Или такой обмен пощечин, где один пытается ударить другого его же рукой.

Хотя до этого меня уже насмешило, что в подражание Лимонову, Прилепин называет президента императором, но это, видимо, по той же причине, по которой у него в книжке о нашем времени появляются всадники с факелами из романа Мединского, - из-за любви к эпохе прошлой и величественной, в которой ему, наверно, мечталось родиться, а не в нашу, захудалую, с одной всего войнишкой на долю. То есть с двумя, включая прошлые приключения в «Патологиях».

В общем, он тут достаточно серьезный зачитывает Лимонову обвинительный акт (то, что Лимонов отказывается пить, само по себе звучит уже как приговор), в конце которого обвиняет его в некрофелии:

«…старик Эд любил мёртвых — это единственное, что он коллекционировал, — а я был живой, и перечил ему по пустякам».

………………………………………………………………………………………………………

Ну, в общем, кончается все это безобразие (роман, я имею в виду) унылой апологией себя любимого, сахарного, и лайфхаком – как ловко соскочить с войны, чтобы никто не обиделся и имидж не пострадал.

Оказывается, что Прилепин, действительно почти пророк, Савонорала, он все с самого начала знал, предсказал, и вовремя соскочил со всей движухи, пока она не стала занудством.

Сам прекрасно понимая, что никакой интриги в его книге нет от слова «вообще», что с самого начала было понятно, что все закончится смертью Бати и отъездом «главного героя» с войны на бессрочный отпуск, Захар придумывает такой предохранитель от критики и сам произносит в последней главе-оборвыше, из которых состоит книжка: «Почему не могу заткнуться.

Всё ищу запятую, которую можно поставить, и начать сначала».

Но с сначала он, слава богу, не начал, еще немного потомил, помучил голимой рефлексией, и с божьей помощью все-таки кончил, на прощание выдавив жалкую слезу патетики:

«У младшей дочки вдруг вижу телефон. «Откуда у тебя?» — спрашиваю; мы так рано детям ничего подобного не покупаем. Жена: «Это же Захарченко подарил ей, помнишь».

Вот и всё, что осталось, но и то дочкино. Скоро доломает, будет где-нибудь под диваном пылиться, одна крышка там, другая неизвестно где.

Ни один огонёк не загорится, никто не наберёт по старой памяти.

Черным-черно».

И точная дата написания сего шедевра:

«9 декабря 2018 — 7 января 2019»

Перефразируя автора, скажу под конец так. Те, кто вошел в литературу с черного входа, в классики не попадут, а в ад обязательно, там для них, православных, отдельная кастрюля приготовлена.

***

Теперь то, что я решил вынести в постскриптум, а хотел в предисловие.

Нет у нас теперь адекватной литературной критики. Замечены какие-то записные рецензенты, вроде тех что при книжных магазинах отрабатывают должность рекламщиков. Есть, конечно, серьезная, профессиональная, критика в различных газетах и журналах, которые узкоспециализированные и не для широкого читателя вовсе. А массовый читатель, между тем, – главный хлеб современных раздутых писак – находится в информационном вакууме. Максимум что он видит, это респектабельное, с бородкой, лицо филолога-обзорщика при книжном магазинчике с красивой книжкой в руках, заверяющего, что это стоит купить и прочитать. По факту – он впаривает вам низкокачественную дурную литературу. Если вопрос о качестве вообще уместен по отношению к художественной литературе. Но почему нет? Роспотребнадзор учит, какую есть тушенку, какую нет, какое мороженое покупать, чем же литература в современном мире отличается от тушенки, от продукта потребления?

Есть писатели, чьи имена – бренды, и чтобы они там не навалили, все выйдет под маркой: книга, роман, историческое полотно, но так ли это? Не хаваем ли мы просроченный, не качественный товар?

Не спешим же мы верить написанному на упаковке сыра в «Пятерочке», так чем книга отличается от любого другого товара? Типа это искусство, это дело вкуса? Да нет. Есть критерии, вершины и даже нормы, полученные опытным путем предыдущими, более умелыми и честными литературными деятелями – как гениями, так и ремесленниками.

Недавний случай с требованием зрителей переснять не устроивший их последний сезон «Игры престолов», подтверждает мои слова, что искусство, как и тушенка, может быть продуктом массового потребления, а значит – и причиной массового отравления. Конечно, сериальная киноиндустрия, это коллективное и потоковое производство, а книжки писать (хотя есть варианты и с литературными неграми) – это занятие личное, частное и глубоко индивидуальное, но требования предъявлять к литературе, которой нас кормят, говоря, что это бестселлеры отечественной современной прозы, мы тоже в праве. Если, конечно, будет нужный градус осознания того, что ты читаешь и какие смыслы вылавливаешь. Для этого и нужна не ангажированная книжными магазинами и издательствами литературная критика.

Пусть даже с матом. Если наболело. Все лучше лицемерия.